В фильме Following/Преследование* Кристофера Нолана (Memento, Batman, Inception) квартирный вор говорит подельнику о том, что у каждого человека есть коробка, в которой он хранит воспоминания. Ну знаете, всякую сентиментальную чушь, вроде ресницы с правого глаза любимого, камешка с барселонского пляжа, фотографии первого хомячка.

Очень верно подмечено. Такие коробочки - у кого шкатулки, у кого обувные, а у кого и ящики Пандоры - мы несем с собой через всю жизнь. Начинаем в детстве с конфетной, в которую складываем фантики, открытки, стеклышки, а заканчиваем зачастую домами, забитыми хламом под самую завязку. Ну что, есть у вас такая коробочка?

Как подросли деревья в Освенциме. Возле этого дерева справа располагался оркестр из узников, встречавший новые колонны бравурными маршами. Текучесть кадров в этом оркестре была ужасная - средняя продолжительность жизни в лагере не превышала трех месяцев после прибытия. А деревья все стоят, растут.

Я сегодня ходила в учреждение. Новая бумажка мне нужна. Честно говоря, у меня уже пару кило бумажек, которые доказывают мое существование на этом свете, но вот еще одна понадобилась. Кому-то. Зачем-то. Мне-то и без нее зашибись.

И вот, сижу я сдержанно с номерком 267, а на табло 234, рядом дядька неароматный, ему бы в душ прямо сейчас, а не в учреждение. А я сижу, не дышу, пытаюсь читать газету, что-то про Арктику там пишут важное, но мне не важно, мне бы номерки быстрее сменялись.

Но номерки, суки, застыли красным себе светом на табло. Хоть бы зеленым, что ли. Зеленый, говорят, надежду у человека вызывает. Но нет, красный, и никакой тебе надежды.

И как обычно, окон в учреждении много, но теток в них мало. Тетки за шкафом чай с булками пьют. Хохочут, истории друг другу рассказывают: “А мой-то вчера чего учудил...”, “Это что! Мой-то, мой...”. И булки кусают коронками. Гам. И хорошие такие тетки - настоящие матери и жены. Сиськи, губнушка для красоты женской, бусики там на сиськах лежат нарядно. Но все в тапочках. Потому что бусики видно, а тапочки как будто нет (под столом жыж), и чего уж там ноги зазря топтать, пусть отдыхают, по-домашнему.

и поднял воротник плаща. В горле саднило. Над городом нависла паника и апатия”.

Я читаю и хохочу. Ну какой же прелестный триллер! И перевод под стать!

Известно, что в триллерах и детективах все не так, как в жизни - от первой буквы и до последней точки. Композиция Жана-Кристофа Гранже “Присягнувшие тьме” тому очередное доказательство. В этой композиции легавый из Парижу (вы когда-нибудь называли полицейского “легавым”? А “фараоном”?) расследует серию убийств с сатанинским уклоном и для этого мотается по Франции, Италии, Швейцарии и вообще, постоянно затягиваясь кэмелом и поднимая воротник плаща. Он охотится, за ним охотятся, в решающие моменты на героя льет проливной дождь и падает непроглядная тьма, но это не мешает ему находить улики на месте преступления в лесу, в ночи и без фонарика. Да-да, только при свете затяжки кэмелом.

“Присягнувшие тьме” - классический образец жанра с легким интеллектуальным налетом, чтобы как будто познавательно. Воспринимать все это серьезно не рекомендуется, да и невозможно. Вот смотрите: в одной из сцен герой обнаруживает на стене надпись, выложенную светящимся в темноте лишайником (“Я все вижу” или что-то такое); через несколько глав он видит такой же текст, выцарапанный на коре дерева. И к какому же выводу приходит наш любитель кэмела? А почерк-то один и тот же! Страсти какие, мамочки. Для пущего устрашения читателя герой потом еще раз сталкивается с этим почерком - теперь надпись сделана членом и кровью жертвы на стене ванной. Скажите, у вас почерк всегда одинаковый, чем бы вы ни писали - лишайником, ножом или чужой писей?