В Чехословакии мы жили в городе Млада Болеслав, на улице, которая упиралась в завод «Шкода». И весь город, конечно же, ездил на машинах-шкодах. Жили мы на четырнадцатом этаже, и с балкона было видно далеко-далеко всю улицу, упиравшуюся в завод. На ней густо стояли одинаковые машины разных цветов. А в машинах были прилеплены к лобовому стеклу блокноты с голыми тетками на обложках, которых мы разглядывали в порыве пробуждающейся детской сексуальности, прильнув носами к чистым стеклам. Тетки были преимущественно разные, и мы с одноклассниками сошлись тогда во мнении, что чехословаки свои «Шкоды» различают по теткам на обложках блокнотов. А как иначе? Ведь полный город одинаковых машин.

В нашем микрорайоне помимо голых теток в машинах я еще любила большие продуктовые магазины, которые сейчас называют супермаркетами. Там пахло свежемолотым кофе, там продавали маковые рулеты с невообразимым советскому глазу количеством мака и ароматные жвачки.

Когда в Млада Болеслав приходила весна, на пустырь за высокими панельными домами приезжали цыгане. Они быстро, за день, разворачивали ярмарку с аттракционами и тиром, и мы проводили на этой ярмарке все свободное от школы время, в ущерб домашним заданиям. Цыгане тогда ввели моду на разноцветные шнурки в кроссовки, один должен был быть ядовито-зеленым, а другой ядовито-оранжевым. Конец восьмидесятых был, неудивительно. У меня такие шнурки украли (тут, конечно же, должно быть слово посочнее) в школе на второй день после покупки. После физры оставила в раздевалке, и вот...

А наш отец тогда был необычайно красив в советской военной форме. На него вешались всякие женщины, включая даже чешек. Одна, чешская цыганка пани Ева, была особенно настойчивой и подружилась в такой связи с семьей – приходила по выходным к нам в дом пить водку. И что вы думаете? Перепивала отца, советского прапорщика. Мама от приходов пани Евы страдала, а мы с сестрой веселились. Дети же.

Советский Союз начал разваливаться на ломти на третий год нашей жизни в Млада Болеслав. Тогда мы жарко спорили в школьных классах, проживут ли прибалты без Союза, и яростно отрицали комсомол. Хотя, все мы боялись таких радикальных перемен. Думали, а куда же мы возвращаться будем, если Союз развалится окончательно, насовсем?
Чехословаков же развал Союза радовал и окрылял. На панельных плитах, сложенных стопкой для строительства новых домов рядом с пустырем, на котором разворачивали по весне свою ярмарку цыгане, стали появляться одна за одной надписи половой краской: «Иван! Иди домой!» или «Иван! Убирайся вон!».

Отец перестал ходить в советской военной форме в часть, переодевался уже в безопасности, за серыми глухими воротами с выпуклой красной звездой. Жители Млада Болеслав были весьма агрессивны, плевали на форму среди бела дня, а темными вечерами били некоторых, кто в советской военной форме возвращался из наряда домой. Это был период американизации чехословаков.

А как-то вечером, когда сумятица достигла апогея и укрепилась даже в детях, отец, вернувшись из части, сказал маме, что приказ готов: мы едем в Дрезден. В недавно объединившуюся Германию. Голые тетки с обложек блокнотов в машинах-шкодах тут же померкли в моих глазах. Германия была куда как интереснее.